Мы працягваем знаёміць вас з творчасцю маладых беларускіх аўтараў. Гэтым разам прапануем пагрузіцца ў некалькі раздзелаў з будучага рамана Алёны Сойкі — шчырай і балючай гісторыі пра тое, як лёгка «прагледзець» момант, калі цікаўнасць ператвараецца ў пастку, а чужая залежнасць становіцца тваёй уласнай.

Алёна Сойка — журналістка і літаратурная рэдактарка. Родам з Беларусі, цяпер жыве ў Грузіі. Яе будучая кніга — гэта не проста аўтабіяграфія, а спроба асэнсаваць досвед залежнасці праз прызму «аўтафікшн».

«Я не баялася алкаголю з самага пачатку, хоць бачыла, у што ён ператвараў майго бацьку. Са мной такога не здарыцца — ну зрабі сабе ўжо гэтую татуіроўку і супакойся. Я прагледзела ўласную залежнасць — хваробу як сутнасць, дзе і гарэлка, і дарожка, і ін’екцыя, і нездаровая эмацыйная блізкасць — галіны аднаго трухлявага дрэва, якое ссекчы б, ды гэтае дрэва і ёсць тваё жыццё». — Алёна Сойка

История № 1 Интро

Я глупо просила его уменьшить дозировку, чтобы он всё-таки мог со мной хотя бы немного поболтать в этом состоянии. 

Но он всё равно делал как обычно – язык не слушался его, он закрывал глаза и дремал, изредка просил прикурить ему сигарету. 

Это были странные дни, когда я сидела у кровати, закатное солнце показывало мне пыль, мои морщинки в бликах окна – ещё я видела бессмысленную Женину улыбку. Я иногда прощупывала его пульс, пила чай, трогала нагретую деревянную спинку кровати и думала, как хорошо быть кем-то другим. Иногда я не замечала, что солнце окончательно село – обычно к этому моменту в себя уже приходил Женя, и я шла включать свет. 

В Питере, когда я Женю встретила из тюрьмы, он сказал: ему один раз надо поторчать, чтобы снять стресс. Но потом, потом, конечно, ждёт беззаботная, свободная от зависимости жизнь. 

Господи, это был такой гон, но он это говорил. Я раньше, наблюдая похожие сцены в кино или книгах, думала: неужели они правда верят в эту банальность? Верят. Я тоже так говорила сама себе не раз. 

В двухкомнатной питерской квартире, помимо нас, было ещё два чувака, престарелая чья-то бабушка с орущим телевизором и доберман. 

Пока один всё готовил, второй спросил у меня:

– Ты будешь?

– Нет, она не употребляет, – ответил Женя.

– А зачем ты тогда вообще с ним тусишь?

Я смотрю, как они все набирают шприцы, ловят контроль, вмазываются и прижимаются, улыбаясь, к стене.

Не помню, сколько времени так стою в углу – я даже не решилась сесть – и наблюдаю. У меня затекли ноги. Когда наконец прихожу в себя, понимаю, что телевизор уже выключён, свет в другой комнате погас. Я пытаюсь расшевелить Женю. Он похож на огромный мешок картошки, который мне нужно затолкать в такси.

Я неплохо с этой задачей справилась тогда, неплохо буду справляться и дальше.

Утром он гордо остатки метадона (а в тот раз это был он) высыпал в бутылку из-под кефира, швырнул куда-то далеко – прямо из окна – и поехал начинать новую жизнь. 

Первую Женину передозировку я увидела уже спустя 7 дней. Это потом налоксон у меня лежал, как салфетки в рюкзаке обычного человека. 

Тогда же пришлось вызывать скорую. Когда врачи уехали, Медведев достал из-под матраса ещё один чек – и снова поставился. 

Мне кажется, уже в тот момент мне надо было орать и – убегать. 

У героина много сленговых названий, мне ближе всего – хмурый. Это не наркотик радости или удовольствия – в том смысле как обычно в плохих книжках описывают кайф – это наркотик тупого облегчения, довольно сомнительного на самом деле. 

Вещество, которое тебя, такого большого, сводит к усаженному зрачку.  Маленькая точка от самой тонкой иглы – это теперь ты.

Однажды я сама попросила Женю меня уколоть – тоже хотела тупую бессмысленную улыбку. Он, конечно, возмущался, отговаривал. Но потом мы нашли компромисс: если я захочу повторить, тогда уже сама всё буду делать. Ну колоться – это не “Шум и ярость” в оригинале читать, поэтому я согласилась, наивно считая, что сесть с первой дозы – есть в этом небольшое преувеличение.

Да, для физической ломки и правда нужны более длительные свидания. Но главная беда – это психологическая тяга. 

Когда Женя сделал мне укол, я вытянула ноги, откинула голову на икеевскую подушку и сказала: “Блядь!” 

Я тогда и поняла чётко, что попала, что это всё ошибка, которая заберёт у меня много сил, если не сожрёт жизнь. 

Я получила то, что искала, – маленькую смерть. У меня просто был пробник небытия, у которого ещё не было цены и который мне очень понравился. 

Замедляется пульс, сокращается сердечный ритм – и ты потихоньку гаснешь. Что ещё надо человеку, который так и не научился жить, быть взрослым и терпеть?

Со второй инъекцией на следующей день я, пусть и недостаточно ловко, но всё же справилась сама.

История № 2 Щенок

Солнце садится. Я прячусь на соседском клёне и надеюсь, что мама ещë не скоро позовёт меня домой. Мне не хочется ужинать. Спать. Смотреть телевизор. Мне хочется вдыхать перезревший воздух.

Лето на излëте – вечера уже прохладны. Но тело, набегавшееся вдоволь, горячее. Я хочу, чтобы меня никто не трогал. В этом нет тоски или грусти. В этом есть что-то кошачье.

Хотя я щенок. Я всегда была щенком. Кажется, будто им и осталась с лëгкими (редкими!) проблесками никогда ни в ком не нуждаться.

Помню, как однажды заперла себя и свою девушку Вику в минской квартире – лишь бы она меня не бросала, только бы не потерять эти отношения.

А потеряла именно тогда, когда меня просили вернуть ключ. А я не возвращала. Я мотала головой и не возвращала. Держала в холодных потных руках чëртов ключ – и теряла, теряла.

Сколько раз во снах шла за кем-то в слезах, стараясь не дышать, чтобы чуть дольше побыть вот так, за спиной. Сколько раз соглашалась, мирилась, была не собой, потому что не знала, кто я.

Стирать себя в любви –

Это как искать бычок, который ещё можно прикурить. Дышать ртом, когда заложен нос. Возвращаться к одежде, которую давно решил отнести в “добрый ящик”. Растёгивать верхнюю пуговицу, когда брюки малы.

Когда всё заканчивается.

Когда всё заканчивается – это желание спать.

Резать коллаж, представляя, что это мир вокруг, что это ты. Помыслить себя как нужную вещь, вспомнить, где она лежит, и постараться забыть.

Эта связь с Женей мало чем отличалась от других в моей жизни. Я честно считала, что он (как и все) делает одолжение, выбирая меня. Женя, пусть и в прошлом, но был кем-то – художником с выставками, приключениями, классными фотографиями. А я была растерянным человеком, который просто посмотрел слишком много фильмов и прочёл очень много книг. Но они не научили меня главному – быть. А ведь этому учат все великие книги.

Созависимость при всей боли удобна и понятна: тебе не надо выбирать себя, да ты и не смог бы, потому что не понятно, что выбирать: важные, нужные – не твои – голоса из книг? Умение зеркалить, говорить тише? Помню, Женя сказал, что мой любимый оранжевый берет уродливый, я сопротивлялась (я любила эту глупую шапку), а потом всё равно отнесла в мусорку. И со всем, важным для меня, я поступала так же.

Я и бросила его не по тому, что нащупала собственную ценность – просто не хотела умирать.

Я уже писала, что Женя был везучим, но не писала, что очень обаятельным. Это идеальное сочетание для жулика и помогало ему выживать.

Много вы знаете примеров, когда человек выходит из тюрьмы, а его ждёт комната в Москве на Китай-городе, о которой он успел договориться, находясь в заключении? Но Женя не то что не ценил – считал, что это у него всегда брали в долг и сейчас другие должны возвращать. Поэтому он требовал, требовал, ждал и снова требовал.

Так и оказался в заброшенном доме на Чистых прудах, говорят, стремление бороться с зависимостью должно укрепить то самое дно (у каждого своё), от которого нужно оттолкнуться. Но Женя, как всегда, надеялся, что его кто-то обязательно вытащит и подарит самый живописный берег.

– Женя, очнись, твоя мама умерла 15 лет назад, безусловная любовь закончилась, её больше не будет. Женя, ты это вообще понимаешь, что такое любовь?

Нет, он не понимал.

Просто каждый вечер, когда мы допивали пиво на прудах, просил меня не уходить, просил переночевать с ним там, в этом заброшенном доме, на матрасе, который ему отдал кто-то из друзей.

А я говорила нет – неуверенно, понимая, что в любой момент он может меня продавить, но держалась. Я не могла сдаться. Сдаться тогда – решимость умереть. А я не хотела умирать. Вернее не хотела умирать ТАК, на улице, на ненужном кому-то матрасе, без света, тоскливо заблудившись на этажах дома, где никто не хочет жить.

Его детский, жёсткий, наивный и тупой в своём эгоизме взгляд я выносила с трудом, но всё равно уходила незадолго до закрытия метро – мне ещё было куда идти.

Женю потом в этом доме и убили. Не понятно, что там произошло: то ли такие же собутыльники зарезали, то ли менты перестарались и избили до смерти. 

Один раз я, зачем врать, всё же осталась на ночь – не спала, думала, что это и есть моё дно, вспоминала клён. Клён, где мне хорошо, просто потому что я есть. 

Это стало теперь важной привычкой – возвращаться на ту ветку, в летний полёт – беспечно чесать искусанные комарами детские коленки.

История № 6. Выставка

Выставка проходила в недавно открывшейся галерее WeArt на Николиной Горе. Её владельцы – модные московские ребята, с которыми Женю ещё в тюрьме свела его старая подруга. Им понравился и Женя (утрированная жизнь в духе Модильяни, оказывается, до сих пор обладает своей магией), и то, что он делает. Эскизы к этой выставке он и создал в тюрьме. Несмотря на парадокс, тюрьма была одним из самых продуктивных периодов в его жизни. Жене в какой-то момент удалось отмазаться от чистки картофеля на кухне и устроиться работать в библиотеку – самое тихое место в колонии, где он мог заниматься своими делами.

Концепцию пьедесталов, которые переосмысливали успех в современном мире, вряд ли можно назвать свежей, но сами объекты очень круто сделал Женин друг Кирилл. Поэтому в пространстве галереи всё выглядело и правда здорово. 

Женя уехал туда утром, пока я решила доделать свои дела: я тогда ещё временно жила у бывшего бойфренда, мне нужно было собрать вещи. На Киевской, откуда шла нужная мне маршрутка, я захотела купить Жене подсолнухи. Но это был день накануне 8 Марта: на цветочном рынке не протолкнуться, а цены как всегда взвинтили до небес. Да и потом я себя одёрнула, вспомнила, как ещё в Наркомфине купила ему готовой еды и фруктов, а он с таким пренебрежением отбросил этот пакет, что я почувствовала себя жалкой. 

– Если у тебя есть лишние деньги, ты можешь мне просто их отдать.

Так и было: проявляя заботу, я всегда чувствовала себя в глазах Жени мещанкой, которая лаской и вниманием как будто пытается его охомутать. Хотя слово “охомутать” у меня всегда ассоциировалось с корыстным мотивом. Но мне нечего было брать у Жени, мне ничего не нужно было от него, что он вообще о себе думает?

Но цветы я покупать всё же не стала. 

Егермейстер на открытии лился рекой, Женя быстро опрокидывал эти шоты, а я боялась, что в концу выставки он не сможет стоять на ногах. Так люди, наверное, едят попкорн в кинотеатре, когда смотрят увлекательный фильм. Хотя нет – они делают это медленнее. 

Женя был бабником, а тут ещё и его звёздный час, но, на удивление, он никуда от меня не уходил, наверное, это и была его форма прощения за всё, что случилось с нами в феврале. 

Есть фотография, где я так сильно от ужаса сжимаю собственную руку, что даже на чб заметно, что она чуть изменилась в цвете. Женя в моменте умел абстрагироваться и наслаждаться, бесплатные коктейли ему в этом помогали, я же не могла перестать думать о том, что сегодня нам негде ночевать. 

Я даже напиться не могла: очень не хотелось позориться, не хотелось быть неловкой, когда ты и так самый неуклюжий здесь, нервный, смущённый. 

Среди очень нарядных, дорого одетых людей легче всего заметить шероховатости на собственном рюкзаке, неидеально сидящее пальто или какой же тупой взгляд у Жени, когда он пьян. 

Выставка прошла хорошо, казалось, у этого есть потенциал и Женя способен реанимировать свою карьеру. Только бы он всё не испортил, только бы не испортил – не понятно, кому ты молишься в этот момент, но ты молишься. 

Когда основные гости разошлись, а Женя пьяный спал где-то в бутовке, на выставку неожиданно заглянул директор Зверевского центра Алексей Сосна. Вселенское провидение – не иначе – увидеть знакомое лицо.

Он просто обнял меня и спросил:

— Ему есть где ночевать?

Я мотаю головой.

— А тебе?

Нет, говорю, нет. Он сказал, что может вписать нас несколько дней к себе на дачу, попросил дать ему обещание, что в доме не будет никаких наркотиков.

— Это я могу обещать, на них всё равно нет денег. Но вот насчёт алкоголя…

— Алкоголь ладно, пьяный Женя меня не пугает.

Мы разбудили Женю, кое-как затолкали его в машину, дотащили до кровати. Он сразу же захрапел. Если сон героинщика тихий, то у алкоголика наоборот – Женя успешно чередовал. Алексей выдал мне полотенца и пожелал спокойной ночи. Когда свет в доме погас, я вышла из комнаты в большую гостиную, я ещё на входе приметила там бар. Взяла оттуда начатую бутылку виски и села в кресло перед телевизором. Сделала жадный глоток и закрыла глаза. Сразу же стало больно, будто ударилась о ножку кровати спросонья, захотелось кричать протяжно и резко.

С этим. ничего. нельзя. сделать. Не я ничего не могу,  я никогда и не могла. Женя сам уже не может: бывают такие зависимые, которые лучше умрут, но не бросят.

Темнота в комнате давила, как давит чужая мольба о спасении. Мне очень хотелось, чтобы никакого завтра не было, потому что завтра мы всё испортим, он испортит, а я помогу, потому что молись–не молись – всё испортим, всё. 

История № 7 После выставки

Когда я проснулась, Жени рядом не было. Я взяла полотенце, умылась. Прошла сквозь гостиную и оказалась на кухне. Алексей готовил завтрак, пока Медведев уверенно наливал себе чужую водку в стакан.

Женя всегда употребял развязно, не таясь, не считая это чем-то особенным – так иногда люди спрашивают, где туалет в вашем доме, на ходу расстегивая ширинку.

В такие уязвимые моменты я еще сильнее всматривалась в лица тех, кто рядом, пытаясь понять, злит ли их это и насколько. Потому что если сильно – скорее всего мы здесь не задержимся. 

Я всегда просила Женю быть деликатнее и вежливее, и дело не угодничестве, как думал он, а всего лишь в благодарности. Но значение именно этого слова ему было сложнее всего объяснить: он ведь человек-праздник, человек-фейерверк, что значит – что-то не нравится? 

Алексей был спокоен, налил мне кофе. Мы позавтракали, он показал, где оставить ключ, в понедельник утром мы должны были съехать. Я выдохнула: неделя для бездомности – это много. Алексей дал нам больше времени, чем обещал вчера. Я говорю спасибо, я хочу сделать что-то еще, но не понимаю как. 

Когда Алексей ушел, Женя достал пятитысячную купюру и помахал ею у меня перед носом, говорит, давай нормально проведем время, купим вкусной еды, посмотрим сериал.

– Ты одолжил эти деньги или украл?

Женя обижается.

А я никогда не понимала, почему он дуется.

– Медведев, ну чего ты обижаешься, ты что деньги никогда не пиздил? Ты два раза в тюрьме сидел только в России, что ты строишь из себя невинность?

Мне он, конечно, сказал, что занял у Сосны, но как я проверю, не стану же я звонить и выяснять? 

Вот уже несколько дней мы живем в каком-то Подмосковье, просыпаемся в похмелье от звуков машин за окном. Мы совсем не участвуем в жизни, мы, правда, не очень понимаем, в какой именно жизни мы не участвуем, но это и неважно. Мы живем в  Подмосковье, но Женя не хочет здесь жить. Так ты – и не будешь, говорю, какой сегодня день, когда нам съезжать?

Я желаю жить совсем не тут, ты меня слышишь? Я тебя слышу, ты хочешь жить в квартире в центре, где высокие потолки, а стройный барышни приносят тебе на красивом подносе кокаин. Ты говорил, ты много раз говорил, я твои желания знаю лучше, чем свои.

Мы выкуриваем последнюю сигарету и идем в магазин. 

Когда мы идем, мы видим снег – март холодный, и деревья. Какая-то странная природа, невеселая. Прям как ты? Или я? Тоже мне весельчаки. 

Мы возвращаемся с двумя бутылками водки, в доме ничего не изменилось – надо бы убрать бутылки. Мне тут не нравится, в этом Подмосковье. Я затыкаю уши, я напеваю песню, я не хочу слушать этот ной. 

А какое у вас самочувствие в этих ваших днях? 

Так всегда и случалось: мы хотели в употреблении не жить страшно, мы хотели выпить культурно, посмотреть что-то веселое, сходить погулять. 

Но ты пьешь один стакан, второй, тупеешь, слабеешь, звереешь, сидишь безвольно, топишь бычки в разных стаканах, главное потом из них не хлебуть, но ты и это сделаешь. Пространство пухнет от мусора, как ты от выпивки. 

Какой сегодня день, надо убрать бутылки, какой бы он ни был. Но чтобы сделать уборку, надо остановиться, надо перестать пить. Меня уже тошнит от водки, но я делаю еще глоток и иду блевать. 

Все тело трясет, я не помню, сколько мы пьем. Кажется, третий день. Я выхожу из туалета, а Женя радостно кладет телефон в карман и говорит, что Даня, его Даня уезжает в Омск ставить спектакль, а это значит – что мы можем месяц пожить в его квартире на Октябрьской

– Ты прикинь? 

Меня мутит.

– Кто такой Даня? Давай лучше поспим.

– Я не желаю здесь оставаться больше, ты меня слышишь? Сойка, ты меня слышишь? 

Я, возможно, и не слушала его тогда, но Вселенная всегда откликалась на его просьбы. Правда, я ему повторяла, что так будет не всегда. Жаль, что в те моменты уши затыкал уже он.