Гендар
Аповесць Юлі Арцёмавай «Я і ёсць рэвалюцыя» — гэта не стэрыльная хроніка пратэстаў і не плакатная агітка. Выдадзеная ў фемінісцкай серыі «Пфляўмбаўм», гэтая кніга стала для беларусаў чымсьці накшталт капсулы часу, закладзенай за секунду да сацыяльнага выбуху. Арцёмава напісала яе ў падманліва спакойным 2019-м, але здолела з хірургічнай дакладнасцю зафіксаваць стан калектыўнага афекту, які неўзабаве накрыў усю краіну.
Гэта гісторыя пра ўнутраную ломку. У цэнтры сюжэта — маладая фотажурналістка, якая завісла ў экзістэнцыяльным лімбе: паміж ледзяным прафесіяналізмам «нейтральнага назіральніка» і лютым грамадзянскім інстынктам, паміж эйфарыяй натоўпу і звонкім адзінотай унутры яго.
У вялікім інтэрв’ю Арцёмава без цэнзуры разбірае анатомію 2020-га і тлумачыць, чаму сучасная літаратура павінна перастаць няньчыцца з чытачом, і як махровы індывідуалізм нечакана становіцца галоўным палівам для калектыўнага супраціву.
— Название «Я и есть революция» звучит как утверждение идентичности. В какой момент революция перестала быть внешним событием и стала внутренним состоянием человека?
— Вообще я в эту фразу не вкладывала такой глубокий смысл. Ее произносит моя героиня, довольно молодая девушка, в очень определенный момент своей жизни. На мой взгляд, эта фраза звучит даже слишком пафосно.
В контексте книги она оправдана, но про себя я бы так никогда не сказала. Как бы я ни была погружена в политический активизм, это всего лишь часть меня. И, наверное, даже не самая интересная или глубокая.
Мне кажется, на этот вопрос каждый отвечает сам. Если возвращаться к событиям в Беларуси, я часто думала: могла ли я не выходить на протесты в 2020 году? Каждый раз я приходила к тому, что не могла. В тот момент я чувствовала сильное одиночество — не только политическое, но и личное. Именно оно вывело меня на улицы.
Я выходила, чтобы получить ответ на какой-то незаданный вопрос. В моем случае участие в протестах было не политическим, а скорее экзистенциальным решением. Просто оно совпало с большими событиями в стране. Не могу сказать, что 2020 год меня изменил — какие-то изменения начались во мне задолго до этого и до сих пор продолжаются. Название, которое я придумала, в какой-то степени отразило и то, что происходит со мной.
— Ты пишешь о революции не как о лозунге, а как о переживании. Было ли для тебя важным уйти от публицистики и сохранить художественную дистанцию?
— Я не совсем согласна с тезисом, заложенным в вопросе. Моя книга, хоть и содержит это слово в названии, о революции как таковой особо не рассказывает. Я закончила текст еще в 2019 году, когда ситуация была политически пассивной. Это название скорее заигрывает с ожиданиями читателя.
Революционные события там выведены пунктиром. Сама героиня в силу импульсивности и некоторой поверхностности не дает внятной политической рефлексии. Это целиком вымышленная история, прописанная на фоне исторических событий, но она совершенно не политическая. Здесь просто нет простора для публицистики.
Революция, фигурирующая на страницах, выступает лишь фоном для человеческой истории: взросления, дружбы и любви. Это достаточно частая штука: за окном происходит какая-то «движуха», а мы переживаем свою внутреннюю жизнь.
— В тексте много одиночества внутри коллективного действия. Почему массовые протесты часто переживаются как глубокий личный опыт?
— Потому что мы всё на свете переживаем как личный опыт. Очень сложно разделить: здесь я испытываю политические чувства, а здесь — личные. Когда я разговаривала с близкими о событиях 2020 года, я видела, что мы все выходили на улицы с очень разными мотивами. Кто-то перестал надеяться, и в 20-м году эта надежда получила подпитку. У кого-то было задето внутреннее чувство справедливости. Кто-то шел за компанию, а потом втянулся. Кто-то чувствовал себя одиноко и нашел на протестах своих людей и ответы на вопросы.
Мы делаем одни и те же поступки с совершенно разными мотивами: ходим на революции, пишем книги, заводим детей, делаем татуировки. Всё это проистекает из нашей глубины, просто нам самим не всегда понятно, почему мы это делаем.
— Героиня балансирует между созерцанием и участием. Это позиция поколения, профессиональная черта или твой личный характер?
— Мне кажется, это скорее примета нашего времени. Когда мы читаем журналистов или блогеров, нам интересны не просто дикторы, перечисляющие факты, а те, кто выражает позицию и сопереживает. Сейчас мы ждем этой позиции от всех: от СМИ до музыкантов и актеров.
У меня есть личный пример — мой муж. Фотограф работающий в документальном жанре. В репортажной фотографии важно не вмешиваться в происходящее, твоя задача — просто снимать. Но до 2021 года мы жили в Минске в том самом дворе, который теперь известен как Площадь Перемен. Мы были активистами этого сообщества, и Женя много документировал нашу жизнь: акции, перформансы.
Помню, как на одной из акций он сказал: «Внимание! Я сейчас буду снимать, поэтому, пожалуйста, наденьте маски и капюшоны». С точки зрения фотожурналистики он вел себя неправильно, он не должен был вмешиваться. Но с точки зрения гражданской его действия были логичными. Он стал называть себя «гражданским журналистом». Одной рукой он снимал, а другой — высказывал позицию.
Моя героиня тоже балансирует между профессиональной этикой и желанием влиться в «движуху». На более глубоком уровне это история о том, что она получила случайную славу за удачное фото и теперь ей нужно подтвердить — себе и другим, — что этот успех не был случайным. В это я закладывала и свой страх: если напишешь одну удачную книгу, сможешь ли написать вторую?
Мне кажется, у современного автора не может быть только наблюдательной позиции. Писатель пишет не словами, а своей личностью и опытом. Когда ты не просто наблюдаешь, а участвуешь, события становятся частью тебя. Это делает автора глубже, что всегда отражается на текстах.
— Насилие в тексте не гиперболизировано, но присутствует. Текст называют «нервно-пульсирующим». Была ли это сознательная форма и бережное отношение к читателю, или такой язык нашелся в процессе?
— Ой, мой любимый вопрос про бережное отношение. Я плохо отношусь к современному видению человека как чего-то хрупкого, что «держится на соплях». Читатель закроет художественную книгу и откроет новости, YouTube или Telegram, где уже несколько лет война идет чуть ли не в прямом эфире. Всё задокументировано и показано натуралистично. Что такого страшного можно написать в книге, чтобы настолько травмировать современного человека?
Я вижу проблему в том, что мы считаем взрослого человека нуждающимся в «мягких подушечках». Человек — самый страшный хищник на планете, он гораздо сильнее и выносливее психически, чем кажется. Я поняла это на собственном опыте. Пройдя через события 2020 и 2022 года, я осознала и увидела, что могу справиться с очень многим.
Мы живем в эпоху повальной психотерапии. Раньше был перекос в сторону «соберись, тряпка», теперь — в другую сторону, когда все от всего травмируются. Нам нужно думать о том, как увеличивать свою моральную силу, а не как себя поберечь.
В отношении текста я не думаю о бережности. Если текст ставит задачу быть натуралистичным, я буду описывать сцены насилия. Нельзя лишать произведение зубов. Читатель в состоянии сам принять решение: если его что-то слишком будоражит, он может отказаться от чтения. Это его зона ответственности.
Что касается языка: я не ощущаю писательство как выбор, это скорее форма обреченности. Текст сам диктует, как он должен быть написан. В данном случае это имитация живой речи: молодая героиня будто сидит с тобой, пьет пивко и пересказывает свою жизнь. Отсюда сжатые описания одних событий и подробные — других, важных для нее. В творческом процессе много интуитивного. Ты будто попадаешь в пещеру и осматриваешь ее с фонариком. Пещера уже существует со всеми своими рисунками и камнями, ты лишь ее обнаруживаешь.
— Должен ли писатель чувствовать ответственность за то, как протесты будут зафиксированы в литературе? Насколько там есть место фантазии?
— Всё определено жанрами. Документальный или публицистический жанр требует погружения и точности. Но есть художественная литература или автофикшн, который разрешает практически всё.
Как индивидуалистка, я не ощущаю это через «долженствование». Пройдя через ряд исторических событий, я почувствовала свою соразмерность миру: я в нем маленькая песчинка. Я пишу тексты не для того, чтобы кому-то что-то передать, а потому что мне так хочется. Это мой способ справляться с реальностью. Если я ничего не напишу, это ни на кого, кроме меня, не повлияет. Способов фиксировать реальность сейчас очень много.
Я бы сняла с писателей ответственность за фиксацию и и переложила бы на них ответственность за рефлексию. Фиксировать могут многие — люди на фронте, журналисты. Для рефлексии же нужен определенный склад ума.
Сейчас я пишу текст про свою эмиграцию и жизнь в Украине в период полномасштабной войны. Я выбрала достаточно «безответственный» жанр фикшн, допускающий субъективность. История сама постучалась ко мне в дверь. Это одно из самых ярких переживаний в моей жизни, и у меня есть силы и умение обернуть это в форму текста.
— Изменилась ли твоя собственная интонация и отношение к книге спустя время?
— Я смотрю на книгу с двух позиций: как на готовый текст и как на процесс. Мне как автору интересно наблюдать, как изменился мой писательский метод.
Недавно я перечитала отрывок и удивилась. Книга будто писалась в позапрошлой жизни другим человеком. Я очень сильно изменилась. Если бы я писала эту историю сейчас, я бы сделала ее объемнее, масштабнее, дала бы героине больше политической рефлексии.
Стилистически она тоже выглядит для меня удивительно: я помню, как тщательно над ней работала, вылизывала каждое предложение. Сейчас я пишу гораздо более небрежно. Мне самой интересно, насколько у меня сильно поменялось мое отношение к тексту и к самому процессу работы.
Эта книга — дитя своего времени, довоенного и дореволюционного. Она наполнена спокойной мирной жизнью. Сейчас нужны другие книги, а эта — как окошко в тот мир.
Набыць кнігу «Я і ёсць рэвалюцыя» Юлі Арцёмавай можна, напісаўшы нам на пошту: nottodaysocialmedia@gmail.com