Эміграція
Другая частка паэмы «Шарлотэнстана» Івана Трэпава — гэта канчатковы і беспаваротны выбар на карысць самаразбурэння, дзе зямля-карусель нясецца, а адзіны шлях — каціцца «грузам, абузай» насустрач непазбежнаму канцу.
Шарлоттенстан
Часть IІ
Вот они –
Безработные, беззаботные, безропотные
Берлинские бичи
Ночи и вечера лежат под мостами,
Слоняются, нахлебавшись уже
Пивом за евро,
Тем, которое с красной звездой
Продают гадким, горьким,
Но мне от него – благо.
Мне от него хорошо, легчает.
Эй, расступись бичи-ребята,
Нечёсаные, косматые,
Духовно богатые,
Как обогащенный уран,
Как сломанный водопроводный кран,
Из которого безостановочно льёт,
Как из берлинского носа зимой.
Смотри,
Всё земное их бичье имущество
В одну супермаркетову
Телегу уложено.
Чтобы налегке дальше
В последнее путешествие
В рай.
Я вступаю в ваше благородное общество.
Я, отверженный, сожранный,
Подаю заявление на вступление
в вашу бич-масонскую ложу
Нашего брата уже и так порядочно
Приезжало, судьбу тут пробовало на зуб
Городом мучено, бито было
Берлином.
Будем танцевать с вами,
Дрыгаться лихо
Под лысеющей от ноября липой,
Под колонкой хриплой
Разливайки у Трептова-парка
Там, где женщина одна
Вечно пьяная
Дёргает телесами музыке в такт
Или запросто так
В наушниках, в тишине
Навстречу толпе с-бановой.
Иногда вот ещё чуть-чуть
И, кажется, врежется, врежет мне
Волокущему ноги ежевечерне домой одному
На своих мыслях.
Саморазрушимся, братья!
Хватит уже притворяться
Придуриваться, прикидываться
Что есть ещё завтра.
Завтра – светлое, мутное, тёмное,
Разноцветное,
Как сорта пива в шпети на витрине,
Уже всё воровано,
Как драгоценности из Лувра,
Нагло ворами через окошко открытое
Стыбрено.
Едем,
Бог-дед пахучий тут рядом
Храпит,
На трёх сидениях с-бана развален,
С бороды белобрысой слюнка стекает,
Пуховик старый дран
В перья, в чёрное пуховичье сало.
Бог состарился, спит и смотрит
Как благостный фильм
Счастье своих детей.
Они носятся по лужайке,
Солнце, веселятся, играются,
Живут, как наказывали
святые ветхо- и новозаветные книги,
Задорно, беззлобно.
Но за окном всё не так, за окном Берлин
В ночь с пятницы на субботу
Рвань, рыгачи, обрыги
Воронами вьются
Выдирая бутыли
Из помойного железом блестящего рта Берлина,
Белёсые немцы-юнцы
С неумолчным бумбоксом,
Глаза тупые и бодрые,
Как у солдат оккупационной армии
В самом начале войны
Тум-ту-ру-рум, l’amour toujours,
Мучают уши мне,
Испытывают на прочность.
Но всё пустое,
Я киряю носом, задрёмываю,
Вижу картинки снов,
Поздняя осень, что-то из детства,
Тени, деревья, пьяненький блеск фонаря.
Станция! Дьявол! Проспал!
Выметаюсь.
До свиданья, бог-дед!
Кажется, ты наделал потоп.
Снаружи с небес твоих льёт,
Впрочем, и у тебя из штанов.
Бог обосрался! Что за скандал!
Война! Война идёт! Война пришла!
Война стучит! Война в дверях!
Деткам невинным ручки и ножки
Рвут бомбы всеядные,
Просыпайся, дед-бог!
Что творится, смотри!
Сделай давай уже что-нибудь, сотвори!
Ты же умеешь воду в вино
И, говорят, ещё много чего.
Тормошу его.
Но он смотрит спросонья
Непонимаючи
Совьи.
Дьявол! Майн готт! Станция-то не та.
Двери щелчок!
Выскочил раньше –
Франкфуртер Алли
Аллея имени Сталина
До культа личности
Развенчания.
Сердце Фридрихсхайново!
Хочется отлить
Его имя
У забора, за которым стройка стоит,
Она уже такая седая, старая,
Наверно, ещё Шрёдера-канцлера застала.
Хочется выписать в вечности
Имя.
Невмоготу.
Но я не один такой мудрый.
В этом медвежьем углу
Под ботинками хлюпает
Как в сельском туалете
Русском
Самом запущенном
Будто оттуда из жижи выскочит чудище,
Переступаю по кирпичам
И выпускаю на волю всю дрянь
За ночь нажратую,
Льётся и “С” упирается в “Т”,
Лужа рычит, клокочет, скоро восстанет,
Но дух спирает,
Но нос захватывает,
Но вдруг полицай за спиной?
Поймает, как в детстве, за шкирку:
Вот тебе штраф и привет!
Депортация!
Камера, коридоры, шорох металла,
На запястьях холод,
И самолёт,
Ауфвидерзейн!
Но нет –
Сталина на нас нет.
Ночью ко мне
как по расписанию Дойче Бана
Прибывает палач,
Я возвращаюсь на родину.
Правда, совсем добровольно,
Из любопытства, из скуки,
Из разнеженной неги Европы
Сбежавши.
Вдруг почему-то на митинге
За Рамзана Кадырова.
Синее небо, небесного
Цвета мундиры
И полицейские нежно
Меня окружают
И провожают вперёд,
Друзья, невиданные давно, улыбаются,
Праздник, шары, портреты, плакаты!
Машут – прощай!
Всё так и должно быть.
Ты сам хотел, ты за этим приехал.
Следует дальше –
В комнатке узкой и тусклой,
Рядом палач, он деловитый,
он занят делами –
Не до меня – ну пока, уже скоро.
К койке с клеёнкой
Прикован другой горемыка,
Он мычит, он трепещется
Бабочкой пойманной, словленной птицей:
Выбраться тщится – да только не выйдет –
Скован ремнями.
У палача пассатижи в пальцах извилистых
Он не спеша выдирает
Горемычному зубы.
Один за другим.
Подло
Кто-то шепчет мне в ухо:
“Смотри –
умно!”
Скажут потом –
зубы болели его!
Был у зубного!
А зубы-то – всё!
Пытка окончена.
А горемычный
Воздух ловит ртом чёрным, пустым,
Глаза его –
Белые бельма бездонные.
Разлились на всю ширину
Белым морем.
Глаза его –
Нараспашку раскрытые двери.
Ужас! Безумец! Конец!
“Следующего!” И прочь меня –
Под локотки.
И зубы щёлк –
Щёлк ремешки.
Родина! Сняли меня с твоих грудей,
Как колорада – с картошки!
Родина, в снах ты являешься нагло, непрошенно –
Вот и я, вот она!
Потом солёным умоешься!
Вспрели вкрутую сбитые простыни
В четыре утра –
И ни туда, ни сюда,
Ни доспать, ни проснуться наверняка
И тесновато стало в постели,
Когда
В ней завелись эти двое –
Родина и вот я.
Вы едите наш хлеб!
Рассказали в джоб-центре,
Там, где нашему брату начисляют пособия.
Да, спасибо, но ваш хлеб с кровью,
Нутром нашей страны-изгнанницы раскормленный,
Так себе естся,
В нём мазутная горечь нефти,
В нём пузырь газовый, сделка шрёдерова,
В нём помойка ядерная с доставкой на дом,
Раскормили зверя вы, холили, растили,
Гладили нежно, за холку трепали,
Любовались, в глазки глядели –
Вырос зверёк, смотри!
Потчевали дойче маркой,
А он ревел, зубами лязгал.
А теперь невзначай говорите:
Вы должны привыкнуть уже,
Что в вашей стране –
Война.
На Шлёзи я ронял слёзы
Солёные, как халумни,
Холодные, как руки твои,
Как пальцы твои безжизненные, синие,
Немецкая краса,
Отринувшая меня, вверившая
На попечение
Времени.
На Котти
Тёрлись алкоты
Кто ты? Хочешь чего?
Останавливали трое меня
Выпытывали,
Выплывали кораблями
Из тумана Берлина,
Рожи, на что похоже, в татуировках паутин,
Пьянством набрякшие,
Битые,
Дождём Берлина, как мостовые, мытые.
На станции Бельвю
Безостановочно блюю.
Красивые виды –
Четыре коржа!
Один автомат билетный обрамил,
Два устроились гаже
У напитков точки продажи,
Четвёртый скромно под лавкой лежит
Наисвежайшие!
Красные, с пастой томатною
Природа-мать из моего жерла
Родила щедро,
Соком желудка принарядив густо,
Гнусная трава!
С ног сбила, нокаутировала!
Вечер, солидарный с русскими диссидентами,
Оборвала безвременно.
Обворовала меня!
Сваливай! С-бан, пассажиры косые редкие,
Ордунгсамт, зихерхайтсдинст, полицай,
Прищучат ещё,
Собаки,
По карману хлоп,
Вроде не всё растеряно,
Сваливай нах!
Каждая станция
Даётся геройски,
Не уснуть, не кирять бы носом,
Не завалиться на соседа бы,
Не уехать в Грюневальд, в Потсдам,
Вот он – Шарлоттенстан
дожидается на ночлег,
Обоссанные пристанционные кусты голые,
Кое-где и сверху наложено,
Шарлоттенстан, Шарлоттенстан!
Берлин твой город-шарлатан,
Город-обман!
Он обещал нам любви, карьер,
Вам вместо этого – хер!
Херр Трептов, проедемте,
Вот вам термин, талон – на сон.
Ночь, Вильмерсдорферштрассе темна выколи-глаза,
Шаром-покати пуста,
Шаурмичка всех своих кур сжарила,
Скоптила,
Жизнь сама была, да простыла,
Всё сторговали-скупили-спили-съели-скурили,
Жизнь плохая! Как всегда – скулили,
Как они в бюро своём выгорели,
А теперь никого и ничто,
Только подростки-гопники
В клетку – палёные – кепки
обращаются: “брудер! брудер!
Варум, брудер?”
Брудер! Скушай-ка говна блюдо.
Швайне! Шипит нам дед
Мы зассываем ему подъезд
Мы русские! Какой восторг
Дед, пускай на порог,
А то от гей-парада отстали
Нас люди-собаки сперва не признали
Рычали-лаяли,
Белые тела, наетые пуза свои несли,
Ошейники, намордники
Шипы
Собаки колонной прошли,
Мы за ними,
Приличия цивилизации скинем
На Кристофер-дей!
Эге-гей!
Давай, гейчонок, не робей!
Дорогу скорей пылесось!
Выше хвост!
Да будет благословен твой нос!
Дорогу осилит идущий!
Эх путь-дорожка!
Мимо Потсдамер платц
Не страшна нам долбёжка любая
Помирать ещё рановато, ребята!
Ждёт нас дома безделье
Что мы наделали
Ещё рома с колой
Как в детстве за школой.
Весело, как в Бразилии,
Но вот уже
В постели один,
Как в могиле
Я.
Здравствуйте, мои чёрные братья
Из Герлицер-парка.
Вас не обнёс ещё мэр-хдсник
Высоким забором?
Так ненавистна вам Франция,
Что вы, франкофонные,
Дёрнули из неё когти
В эту серость — к тевтонам,
Прежде покинув родные Мали или ЦАР.
“Русья! Вагнéр!” – вы улыбаетесь глянцево,
Норы своих разрывая хранилищ
Ярко-розовыми ладошками
В корне дерев, на полянах и пустошах,
Среди стрекущих крапив, клёнов и лопухов,
Среди туристов, бывалых, лохов
Раздавая свои драгоценности,
Расфасованные заблаговременно
По двадцать и тридцать грамм,
И мне накидывая ещё щепотку
По праву происхождения.
Братья, ваши дары ослепительны.
Действительно, слышал я,
Кто-то ослеп на добрые полчаса,
Их потребив.
Наверное, что-то было тогда
В дивных травах подмешано,
Химия! Их обозвали бы “спайсами”
На моей мрачной родине
Это – яд хуже, быть может, даже литературы,
Яд, от которого отроки сходят с ума,
Яд, от которого оставляют дома,
Лишаются зрения,
Братья, вы не слепы, но глаза ваши красные
И сосуды в них – видели?
Лопнули алым, аварийными трубами.
Чую и сам я
Как обращаюсь в сосуд для греха.
Саморазрушимся, братья!
Земля змеёй уползёт из подножия ног моих
Стой-ка, куда же ты!
Крутится слишком,
Дерзкая, юркая, дикая,
Как карусель –
Не замечали вы?
И я бросаюсь, ловлю её
Хитрую.
И я ныряю в её крапивы и лопухи.
Держу за загривок, терзаю,
Но не даётся, стрекочется.
Остановись!
Ты увезла нас уже далеко чересчур,
Даже слишком!
В детстве мечтал я тебя обойти, обсмотреть,
Но не рассчитывал,
Что станет вот так,
Что стану и сам эмигрант
Без дела, без родины,
Даже любовь и та умерла
В Грюневальда кустах
В детстве читал о бродягах таких только в старых романах.
Остановись! Хватит кружиться, поясничать!
Но не слушает!
Значит, буду катиться тебе назло, наперекор
От заката к восходу.
Грузом, обузой,
Чтобы тебе тяжелей выносить меня стало.
И я качусь.
С бока на бок, волчком и колбаскою, мячиком.
Чёрные братья смеются. Знают уже наверняка:
Эта дурная земля
Неостановима, таков у ней бурный нрав,
Сколько ни истреби, ни выкури её трав.
Тэкст: Іван Трэптаў
Фота: Аліса Істоміна