Эміграція
Паэма «Шарлотэнстан» Івана Трэпава — бескампрамісны партрэт Берліна, убачанага вачыма рускамоўнага эмігранта, расчараванага ў «еўрапейскім раі».
Шарлоттенстан
Часть I
Берлин-Берлин! Берлин-Берлин!
Столпотворение скотин!
Вот утра час. Гремит у-бан.
Гремит похмельем с ночи жбан.
Гремит Кит-Кат из-за ворот,
Палач устал: невпроворот
Набралось дел, набилось тел,
Палач от дел уже взопрел,
Он портупею раз одел
И всё тупел, тупел, тупел.
Кит-кат под плётками застыл
А деда след уже простыл.
Дед на коляске разъезжал,
Кит-кат он в ужасе держал,
Себя держал дедок в узде,
Он теребил себя, глядел
Бюрократически вперёд.
Ах, дед! Ничто не проберёт,
Ты взял Берлин, ты взял Кит-Кат,
Но взгляд потух, уже не рад
Ты бледным, в коже, телесам
Ты жив! Но славу небесам
Уж не воздашь.
Жизнь – пыль, жизнь – вошь,
Жизнь что вообще не разберёшь.
Девицы голые в бассейн
Попрыгали
На них арабы молодые хищно
Зырили
На баре тётка гдровской закалки
Вставляла в общее веселье палки.
“На” – лаяла она,
Пивалдой
Стуча по стойке бара,
Как кувалдой.
Я был в нокауте, сражён
Кит-катово
И улицей прохладною
Простудой остужён
Проклятою.
Фалафель на углу был горек, гадок,
Но я собачье голоден и падок
До всякой падали, до дряни!
Ах мама, что Берлин наделал с нами!
Я тут уже четвёртый год в изгнании,
Не приходя ещё в сознание.
И в ходе полицейского дознания
Из меня силой вышибут признание:
Любил я Шольца, бюргергельд, гумвизу,
На дойчландтикете кататься был не прочь,
Подальше, из Берлина – лишь бы прочь!
Сверкают пятки и белеет зад
Как парус одинокий на Остзе,
Нигде нет радости, нигде
В сей величайшей
на весь свет стране,
чьё имя говорится с предыханием,
Гер-ма-ни-и.
Ищи её! Свищи её! В городе чаще
Я с радостью щи начистил бы
Какому-нибудь прощелыге
Так, забесплатно
Из доброй ненависти.
Так, заради улучшения
городского облика,
За который борется
Наш мудрый отец нации
Фридрих Мерц.
Или из братской нежности
Морду начистить пятаком,
Разгладить лица застарелую хмурость
Благодетелем-кулаком.
Ведь если разобраться
Тут убывает вера в Христа,
в Аллаха, даже и в Будду.
Ни в Маркса, ни в какое чудо
Уже не верует люд Берлинов
Я узнавал! Я спрашивал.
В барах, и в кнайпе, и в парках, и вписках и на параде
Марцановом
Работала моя социология
Персональная
Пока, обожранный, не делал
Оттудова скорее ноги я.
Но я отвлёкся,
Разошёлся,
Раздухарился,
Как Шпрее разлился
Мыслью, пустой, как пфанд
Сдал вам её за центов горстку
Или даже за так
И рад.
Ненависть –
Вот оно новое народов верование.
Слушайте нас
Мы, дети Берлина,
Бесприютные, блудные,
Мы чужеземцы дурные, глупые.
Мы думали, в рай летели-ехали,
Над нами с самого самолёта трапа
гоготали-кекали,
Мы думали, цветы пахучие
Зрели тут, расцветали тут.
Выяснили: так благоухали фекалии,
Субстанции вовсе не благородные,
Мухами блестящими зелёными
Обсиженные-обглоданные,
О, ничегошеньки не знали мы!
В омут с пустой головой
В иле Берлина увязнуть.
И захлебнуться его чернотой,
Жиром иловым зловонным
До отвала налопаться,
Впасть в нём на зиму в спячку –
Зарывшись,
Как рыба —
На дно
Вот что
Почти задарма нам дано.
Приходи-забирай-налетай!
На Тойфельзе на куличках у дьявола
Сложились на траве тела
На полноги стоя в воде хороводом крутится
Берлинский штурвал
Твёрдая хватка!
Мужская! Морская! Голландским узлом вязанная.
Болтовня льётся английская, испанская,
Кипит любовь берлинская братская!
Межстрановая, межполовая и так!
Глубокая утробная!
Богоподобны
Глаза твои!
Когда мы сбежались, спрятались
От Садома, кастрюлей кипящего,
В Грюневальдовы кусты!
Смотрят на меня снизу
Голубовато-сизо
Невиновато-винно
Глаза твои.
Я отпущу тебе грехи
Сам я принадлежу к избранному
– берлинскому – народу
И регулярно говорю,
Обкурившись немного,
Стишками дурацкими
С самим господом
Богом.
Но послушай-ка, послушница,
Мы пройдём полный цикл
Воцерковление-покаяние-причастие,
Под конец ты познаешь счастие,
И отведаешь тело Христа.
Ну а крови и так уже
Две бутыли по ноль-семьдесят-пять
У озера среди тел распластанных
Вылакано
Крови красной,
Французской, чилийской, испанской
Из магазина “Эдека”
Богом данной
За евро на карте.
Ты заслуживаешь наказания.
Хорошо ты вела себя?
“Хорошо” – это ложь
В ад попасть невтерпёжь?
Задирай-ка наверх сарафан
Причитается казнь за обман.
Или если
Ты закостенела в грехе уже
“Плохо” – шепчешь с вызовом гордо
Фиолетовыми от вина губами
Дерзкими с хрипом словами
Раз так — тем более
Пора
Пора, сестра!
Пока не поздно
Пока не сбежал последний с-бан
Как солдат с поля боя
Со станции Грюневальд
Или Мессе Зюд.
Не ослабнет божья рука,
Божья ладонь.
Зад твой кругленький бледен,
Лицо — от солнца, вина — красно́.
Но скоро уже
Зад твой, разделенный
Тряпичной полоскою чёрной,
Как Берлинской стеной
Загорится огненен,
Розов, красен, помят,
Даст петуха
Как закат
Над чертовкою Тойфель-горой.
Первым делом два пальца в рот
Не оттого что плохо
А наоборот
Слишком уж хорошо.
Потом внизу
Пальцами с саливой сальными
Разворошить угли,
Чтобы горело
Раскормить зверушку,
Растормошить её
Чтобы она голодна стала, милая.
Страшно, страшно её оскала
Двустворчатого
Алого.
На аналое из пня
Лесного
Разверзлась
Для покаяния готовая
Лежит
Самая та грешная грешница
Жизнь.
Возьми её!
Возьми её скорей,
Как из старого половика,
Движениями усердными
Выбей из ней весь грех,
Всю дурь, всю прыть.
Только деятельное раскаяние
Только молитва усердная
Густо слезами засеянная
Приведут, может, со временем
При должном долготерпии
К спасению
Этой грешной
Берлинской
Души.
Поклонись пеньку
Грубо рубленому
Ножке в тонком сандалии
В белом, сером от Берлина серости уже
Носке
Чёрной родинке на соске
Эмигрантской тоске,
Вязкой
Божьей радости на языке.
Ржаных волос копне,
Стогом сена
Намотанных в кулаке.
Дальше
Как поберушка в рингбане
Я буду клянчить твою любовь
Я буду
Греметь коробочкой мелочной,
Обнажать свои раны,
Язвы свои под грязным жёлтым бинтом расчёсывать
Обезьяньи,
Указывать пальцем
На пересохший от голода рот.
Спаси меня!
У меня уже три дня не было
Даже маковой росинки
Любви!
Но ты отвернешься, займешься своими делами
Своими прелюбодеяниями
Станешь смотреть в окно на голый Берлин ноября,
Шеей шершавой и бледной
Ещё недавно пальцами
крученной, душенной мной любя
В сторонку махнёшь:
«Берлин — спасёт!»
Ведь все грехи уже отпущены.
Тэкст: Іван Трэптаў
Фота: Аліса Істоміна