Псiхалогiя
Дзе заканчваецца абарона грамадзян і пачынаецца дзяржаўны тэрор? Чаму сучасная турма больш эфектыўная за сярэднявечнае пакаранне смерцю, і як каланіяльныя войны мінулага сфарміравалі метады працы сённяшняй паліцыі? У вялікім інтэрв’ю Міхаіл, гітарыст гурта «Сербскі нож», разважае пра палітычную філасофію Макса Вебера і Мішэля Фуко. Ад эвалюцыі феадальных міжусобіц да лічбавага кантролю XXI стагоддзя — разбіраемся, чаму дзяржава немагчымая без прымусу, і як гвалт становіцца падмуркам для адных рэжымаў і магільшчыкам для іншых.
Природа власти и «монополия на насилие»
— Макс Вебер определил государство как институт, обладающий «монополией на легитимное физическое насилие». Как, по-твоему, это определение трансформировалось от эпохи средневековых феодальных междоусобиц до современных централизованных государств?
— Начну с двух тезисов. Первый: власть — это возможность подчинения кого-либо своей воле. Второй: политика начинается там, где есть как минимум два человека. Вспомните серию «Футурамы», где два почти одинаковых политика спорят о трехцентовом налоге на титан. Даже мелкие вопросы вызывают конфликт, решение которого — навязывание воли одного другому.
Что касается трансформации:
Феодальное государство: Это децентрализованная система. Границы есть, но внутри них земля подвластна разным людям (феодалам). Власть иерархична: король — лишь «первый среди равных». Действует принцип «вассал моего вассала — не мой вассал». У короля нет прямой власти над подданными своего вассала. Монополия на насилие размыта: в каждой области свои порядки и налоги.
Современное государство: Это суверенный институт, который объединяет под собой всю территорию в очерченных границах. Оно обладает полнотой власти и строгой монополией на принуждение. До промышленной революции общество не было субъектным, оно не имело права определять свои интересы. Сейчас же государство — результат негласного договора.
— Можно ли утверждать, что само возникновение первых государств (например, в Месопотамии или Египте) было актом организованного насилия над земледельческими общинами?
— Думаю, в значительной степени это так. Государство постоянно ведет борьбу за существование. Древние экономики (земледелие, скотоводство) были нестабильны — пара лет засухи означали крах. Чтобы выжить и защититься от соседей, государству нужно было расширяться экстенсивно, захватывая новые земли.
Государство не могло возникнуть без насилия. Переход к производящему хозяйству ускорил и увеличил масштаб экономического неравенства между членами общины и сделал рабство эффективным и выгодным. Соответственно для того, чтобы расти и укрепляться, сообществу было нужно захватывать новые территории и иметь больше дешевой рабочей силы.
— В какой момент истории насилие со стороны государства перестает восприниматься обществом как «сакральное» или «необходимое» и начинает считаться преступным?
— Четкой исторической точки нет. Общество может годами терпеть несправедливость, а может взбунтоваться из-за пустяка. Государство существует, пока в него верят. Как только люди перестают верить, что насилие применяется ради их защиты (в рамках негласного договора), оно теряет легитимность, и наступает период политической турбулентности.
Насилие как инструмент экспансии и контроля
— Как колониальный опыт империй XVIII–XIX веков изменил методы государственного насилия внутри самих метрополий?
— Колонии стали «серой зоной» для экспериментов с насилием. Изначально европейцы преследовали там только экономические цели. Но с приходом модерна стало ясно: грамотный работник ценнее раба под палкой. Началась ассимиляция.
Это повлияло на метрополии двумя путями:
Раздувание силового аппарата: Для контроля заморских территорий нужна мощная армия.
Военизация полиции: В колониях функции полиции выполняли военные. Постепенно эта структура перекочевала в метрополии. Например, наши звания вроде «полковник милиции» — это отголосок той системы. Спецподразделения, разгоняющие протесты военными методами, — это прямой результат колониального опыта.
— Массовое насилие в тоталитарных режимах было побочным эффектом идеологии или фундаментом системы?
— Это фундамент. В таких режимах (СССР, Германия) часто используется харизматический тип легитимности, принадлежащий лидеру или партии. Правитель использует силу, чтобы запугать и общество, и собственных соратников. Ленин в «Государстве и революции» писал, что коммунизм в одной стране невозможен из-за агрессивных соседей. Значит, идею нужно навязать всему миру — а это снова насилие, физическое и психологическое. Насилие здесь — обязательное условие функционирования.
— Как изобретения — от пороха до систем слежки — изменили баланс сил между аппаратом принуждения и индивидом?
— Прогресс меняет баланс сил в пользу государства. Оно быстрее осваивает и внедряет в жизнь технологии. Порох позволил государству доминировать над физически сильными людьми. Фотография и дешевая печать в XIX веке помогли идентифицировать и учитывать граждан.
Человек всегда в роли догоняющего. Бывают «островки свободы», как ранний интернет нулевых, где не было контроля и привязки к паспортам. Но государство быстро закрывает эти серые зоны. Сегодня индивид для государства абсолютно прозрачен.
Сопротивление и легитимация
— Где проходит грань между терроризмом и освободительной борьбой? И есть ли примеры государств, полностью отказавшихся от насилия?
— Грань субъективна и зависит от государственных интересов и одобрения общества. Если акт насилия совпадает с интересами государства — это борьба, если нет — мятеж. Историю пишут победители. Взять Францию Второй мировой: правительство в Виши было официальным (марионеточным), а Де Голль — в изгнании. Если бы нацисты победили, сопротивление Де Голля сейчас бы считалось бы терроризмом. Но так как они победили, это великая освободительная борьба.
Что касается государств без насилия — я таких примеров не знаю. Даже налоги — это акт принуждения. Государство без политического насилия — это утопия.
— Как публичные казни и телесные наказания прошлого, служившие инструментом устрашения, трансформировались в современные формы «дисциплинарного» насилия (тюрьмы, штрафы, контроль), о которых писал Мишель Фуко?
— Здесь мы снова возвращаемся к Максу Веберу. Он выделял три типа легитимности: харизматическую, традиционную и рациональную. Последняя строится на том, что выгодно, полезно и эффективно. Современные западные государства развиваются именно по этой модели.
Трансформация наказаний произошла из соображений эффективности:
Неэффективность казни: Лишение человека жизни или нанесение увечий лишает общество ресурса. Мертвый человек или калека не может приносить пользу экономике.
Штрафы: С точки зрения рациональности это идеальный вид наказания, так как он приносит прямую пользу государству.
Тюрьма: Она задумывалась как попытка «перевоспитать» человека, наставить его на путь истинный, чтобы в будущем он снова стал полезным членом общества. Хотя мы понимаем, что на практике это работает не всегда, сама логика системы сменилась с физического уничтожения на дисциплинарный контроль.
Уроки истории
— Считаешь ли ты, что уровень государственного насилия в мире неуклонно снижается (согласно теории Стивена Пинкера), или же оно просто становится более скрытым и технологичным?
— Я считаю, что уровень насилия не снижается, он становится менее открытым. Государство переходит от физического подавления к тотальному наблюдению и прогнозированию поведения. Явное насилие (избиения, пытки) становится «крайней мерой». Вместо него используются более тонкие инструменты: контроль личных данных, отслеживание местоположения и цифровая слежка. Это более сложная схема, где насилие сохраняется, но проявляется в форме невидимого контроля, который предшествует физическому акту.
— Какое историческое событие, на твой взгляд, является наиболее ярким примером того, как государственное насилие привело к полному краху самой государственной системы?
— Я приведу три примера, где попытка удержать власть силой или отвлечь внимание насилием привела к катастрофе для режима:
Аргентина (1982): Военная хунта не справлялась с экономикой. Чтобы отвлечь народ, они затеяли «маленькую победоносную войну» за Фолклендские острова. Поражение в этой войне запустило процесс мощного недовольства, что привело к падению хунты и переходу к демократии при Рауле Альфонсине.
Португалия (Революция гвоздик, 1974): Режим Салазара и его преемника Марселу Каэтану упорно отказывался от деколонизации в Африке (Ангола, Мозамбик, Гвинея-Бисау). Португалия тратила огромные ресурсы на подавление восстаний в колониях. В итоге армия, уставшая от бессмысленных войн, сама свергла диктатуру. Это редкий случай, когда военные взяли власть не ради себя, а чтобы передать её политическим партиям и принять новую конституцию.
Румыния (Николае Чаушеску, 1989): Чаушеску долгое время маневрировал между Западом и СССР. Но в 80-е он стал не нужен на международной арене. Пытаясь выплатить внешние долги, он довел народ до нищеты (экономили, например, на еде и отоплении). Когда в 1989 году насилие против протестующих перешло все границы, против него восстали и народ, и армия, и даже часть службы безопасности (Секуритате). Финалом стал расстрел Чаушеску и его жены у стены солдатского туалета, после чего началось строительство новой системы.